Не простившаяся
В коридоре за дверью кто-то ходит, девушка оборачивается назад. Лик, не лицо, именно лик смотрит теперь в пустоту комнаты – будто ангел стоит в одиночестве. Белая кожа в темноте чуть не светится. Высокий лоб ясен и чист. Над бездной голубых глаз плавно начинают взмах тёмные брови. Чёрные локоны льются мимо овала лица, упокоеваясь мягкой густотой на слабых плечах. Вынужденная худоба не умаляет юной красоты, наоборот, образ кажется неземным, воздушным, незапятнанным пребыванием среди людских страстей и пороков. Вот только одеяние такому облику никак не подходит. Изношенная пижама – выцветшая и заплатанная местами кофта на три размера больше необходимого – тряпкой болтается на хрупком теле. Чуть ли не паря над полом, девушка босяком бежит от окна, и, остановившись, начинает вслушиваться. Но, всё смолкло. Стоит немая тишина.
Был август месяц, а в августе Серафима всегда просилась ночевать в эту комнату. Маленькая комнатушка, больше походившая на увеличенную коробку из-под большой, пышно разодетой куклы, напоминала ей то место, где она провела последние часы со своей мамой (тогда, на следующее августовское утро она проснулась оставленным, брошенным ребёнком). Серафимой её назвала бабушка, предчувствуя, быть может, каким станет будущий характер девочки. Одиннадцатый день месяца, как впрочем и все остальные дни, она провела одна, хотя то были её именины. Правда, компанию ей составил неотлучный уже многие годы друг – маленький глиняный бегемотик, сидящий на задних лапах и по-детски улыбающийся своей милой хозяйке. Последнее время они не расставались друг с другом. Однако никому не удавалось вспомнить, откуда он появился.
Она возвращается и встаёт на прежнее место. Белой ладонью дотрагивается стекла, но тут же одёргивает руку – холод объял всё тело. Взгляд падает на пыльный подоконник. На нём лежит не дотаявший свинцовым воском грязный огарок свечи. Пальцами начинает расшатывать его из стороны в сторону, и, наконец, кусочек отскакивает. Поднимает и неуверенно стучит им в окно, пристально всматриваясь в мутную небесную массу. Но солнце не откликается ей. В это мгновение взор останавливается на странном пятне, возникшем под мокрыми досками у покосившейся изгороди во дворе. Пятно необычно шевелится и неосознанно привлекает к себе внимание. Всё. Покой пропал окончательно. Сердце щемит, зовёт на улицу к опознанному объекту. «Толстяк! Попался!», – пронеслось в мыслях. Глаза радостно вперились в подрагивающий ком. Огромного размера кот прячется от дождя и, моргая умилительно надменной манерой, смотрит на открывающую оконную раму Серафиму. Последняя знает, что ей строго настрого запрещено покидать пределы комнаты. Но чувства сильнее. Она понимает, – никакие запреты не остановят её стремление забрать с улицы своего лохматого нахлебника, отъевшегося благодаря частому поеданию её же завтраков и обедов, коими, если честно, она с удовольствием с ним делилась. И вот, ступни продавливают рыхлый чернозём у стены. Пальцы ног тонут в земляной жиже, касаясь мелких камушков и жёстких остатков засохших стебельков. Мучимая возникшим чувством вины, девушка робко подбегает к убежищу Толстяка. Он не сводит взгляда с неё, даже когда оказывается в заботливых объятиях. Слежавшаяся длинная коричневая шерсть с затвердевшими на ней комьями грязи вплотную прижата к вылинявшей кофте, продуваемой порывами сырого ветра. Уже вместе они возвращаются к распахнутым створкам, которые минуту спустя сцепляет крючок из согнутого гвоздя. К вылизывающемуся на полу животному обратились: «Умывайся. Молодец. Скоро тётя Нина принесёт тебе поесть. Толстяк замёрз, да?». Ведя языком по оттопыренной задней лапе, кот живо отреагировал на слова «тебе поесть». Расширенные зрачки отрешённо уставились на подругу. В больничные комнаты стали проникать запахи кухни. Понемногу дождь утих. Люди начали выходить во двор, гулять, обмениваться мыслями. Свежим воздухом дышалось хорошо. Простор был вокруг.
Никто и не заметил, как на горизонте показались машины. Дорогу в село размыло, грузовики продвигались довольно медленно – то сбавляли ход, то увеличивали скорость. При резкой остановке на очередном холме кузов с кабиной вздрагивали, с беспомощно поворачивающимися колёсами рамное шасси скользило вниз, пытаясь попасть в нужную колею. Три «Богварда» въезжали в селение. Минуя все повороты, они направились к зданию больницы. Чуть не наехав на деревянный порожек у входа, первый грузовик прекратил движение. Послышался лязг открываемых и закрываемых дверей. Кто-то из пациентов увидел входивших внутрь мужчин в чёрной военной форме. По коридорам разнеслась странная речь на непонятном языке, затем чужой человек заговорил по-русски с едва заметным акцентом. Он общался с врачами. Беседа продолжалась несколько минут. В закрытые палаты голоса почти не проникали. Удалось расслышать слова «эвакуация», «Белоруссия». Никто не понимал, что происходит. На некоторое время всё замерло. Тишина давила, ожидание сковывало волю. Возник страх неизвестности.
А в это время кто-то сидит на своей кровати с любимым бегемотиком в руках. Сытый кот уподобился шкуре трофея, в беспамятстве пал у знакомых ног. Серафима изредка поворачивает голову то в сторону улицы, то в сторону двери. Ей известно, что это последний день. Она болела. Как и все, пребывавшие здесь. Болела душой. Но взамен природа дала ей возможность чувствовать больше, нежели позволено обычным людям. Чувствовать, заботиться и любить. Не по годам в ней жила истинная мудрость, заменившая знания о многом, но открывшая знание о всём, одарившая редкой способностью рассуждать о вещах, недоступных простому уму. Непостижимым образом видела она людей. Однажды у соседки по палате резко ухудшилось самочувствие. На протяжении нескольких дней сильно болела голова. Боль всё усиливалась, но врачи не могли выявить причину недуга. Серафиму они, конечно, слушать не стали, лишь успокаивали, уверяли – всё пройдёт и болезнь отступит. В одну из ночей Серафима зашла к той женщине, одела, через окно выбралась с нею в сад, и более пяти километров они шли пешком до Орла. Об этом стало известно ранним утором, когда из города сообщили в Некрасово, что женщина жива, ей вовремя проведена операция. Промедлив ещё один день, она бы не выжила. Опухоль. Просили прислать кого-нибудь и забрать юную спасительницу.
«Серафима, вставай голубушка. Уже все собрались, – в спешке проговорила зашедшая медсестра. – Я твои вещи возьму, а ты их в машине примешь». – «Нина Александровна, не надо, их же убьют! Прогоните их, Нина Александровна, они всё врут!» – «Что ты, Фим, вы в Белоруссию поедите. Никто никого не убьёт. Давай, торопись, а то тебя одну будут ждать. Давай-давай». – «Почему Вы не слушаете? Почему? Пожалуйста, скажите дяде Толе, пусть он никого не отдаёт. Эти, в чёрной форме, злые, они обманщики! Пожалуйста, попросите дядю Толю, Нина Александровна». – «Фима, ну что ты? Скорее поднимайся, пока чего не стряслось. Вставай, родная, вставай». Послышалась быстрая поступь тяжёлых сапог. Внезапно дверь открылась. Не останавливаясь, солдат подошёл к девушке. Держа палец на спусковом крючке автомата, другою рукой он схватил её за волосы и бросил к выходу. Игрушка выпала у неё из рук и, отлетев, ударилась о стену. Глиняная лапка откололась. В слезах Серафима потянулась к бегемотику. Женщина кинулась поднимать бедняжку. Но щёлкнул затвор, прозвучало исковерканное «прочь». Спотыкаясь, девушка чуть ли не бежала по больничному коридору, заплаканными глазами украдкой останавливая взгляд на каждом предмете, прощаясь со всякой вещью, словно оставляя частичку собственной души. Грохочущий шаг за спиной принуждал идти всё быстрее и быстрее. Уже возле грузовика, ухватив огромными пальцами за талию испуганную Серафиму, солдат забросил её в кузов к остальным пациентам.
Почему-то неподалёку от села Некрасово машины остановились. Последовал приказ покинуть транспорт и отойти к глубокому оврагу, что находился по левую сторону от проезжей дороги. Люди шли сами. Тех, кто из-за болезни не мог идти, свои же несли на плечах. Дошли до места, встали у самого края, как и было велено. По команде опустились на колени. Покой и глубокое смирение проступили на лицах. Неожиданно навстречу взведённому оружию поднялась Серафима: «Дяденька, дяденька-солдат, а как же бегемотик? Я не простилась с ним». Удар приклада в переносицу. Девушка уже не поднялась. Вытирая кровь, она только произнесла: «Дяденька, Вы заберите бегемотика. Он не сможет быть один. Он лапку свою потерял».
